До свиданья, время…

У Павла Кашина весьма поэтическая внешность. Высокий и немного сутулый, с роскошными светлыми волосами, он смотрит на мир своими большими круглыми глазами, выражающими чаще всего абсолютную непричастность к происходящему вокруг. Ему вполне подошел бы фрак или сюртук, трость, перчатки и цилиндр.

Но Паша предпочитает джинсы. Сегодня он считается самым романтичным и утончённым из питерских музыкантов. Вы можете убедиться в этом сами, посмотрев интервью с Павлом Кашиным в программе «Бальзам на душу» в эту субботу в 11.10 на Первом Балтийском канале.

— Забавным получается сочетание вашего имени и фамилии — Паша Кашин. Вы специально так придумали?

— Дело в том, что когда я только начинал заниматься шоу-бизнесом, я просто хотел изменить свою фамилию настолько, чтобы она не была похожа на фамилию известного драматического артиста. И я изменил в ней две буквы, получилось — Кашин. Не претендующее ни на что особенное словосочетание. Просто я ещё где-то слышал, что в русском языке всего два слова остались по-настоящему русскими — это сено и каша.

— На эстраде вы занимаете особое место, которое сложно определить каким-то точным музыкальным жанром. Оно просто так и называется «Паша Кашин». Вы существуете, не популяризируя себя, но в то же время известность ваша достаточно широка. Это определённая стратегия или жизненная позиция?

— Я раньше думал, что это была жизненная позиция, а сейчас понимаю: это стратегия. Мой продюсер, Ирина Миклошич, с которой мы работаем около года, уже устала от радиостанций в Москве. Все твердят: «Кашин — не формат». На что она заявляет: «Придётся нам предложить вам свой формат». И в конце концов, я думаю, Ира сделает это. Мы всегда выдумывали наш формат.

— Вы автор, поющий свои песни. Как складывается у вас творческий процесс? Трудно песня идёт к зрителю? Или это уже протоптанная дорожка?

— Мне приятно, что отсутствие особой рекламы гарантирует настоящих почитателей того, о чём мы поём. К нам приходят люди, которые знают, о чём идёт речь. Никому ничего не надо доказывать. Поэтому ты выходишь на сцену и, как на кухне, берёшь и поёшь песни, в общем-то, для друга. Тех людей, которые ожидают балета, на наших концертах нет.

— Не так просто сотворить, но, наверное, ещё сложнее продвинуть потом сотворённое тобой.

— До прошлого сентября наша группа держалась на плаву исключительно, как я считаю, за счёт качества песен. Мы ничего не делали в целях промоушна нашего творчества. Нам и без этого хватало на то, чтобы жить без особенных материальных затруднений. Но в сентябре появилась Ирина, и всё пошло какими-то гигантскими шагами. Мы закончили съёмки клипа на песню «Барышня» из нового альбома. И судя по тому, как хорошо работает Ирина, я знаю, что скоро мы привлечём много новых людей и наши концерты перестанут быть такими интимными.

— В наше время поэзия, особенно песенная, часто основывается на зыбких неясных образах, а не на конкретике. В чём прелесть этой поэтической зыбкости?

— Я раньше тоже прибегал в своих текстах к таким неявным сравнениям. Сейчас я уже пишу, стараюсь писать, очень точные песни о каком-то точном человеке. И последний альбом, то есть самый недавний, который называется «До свидания, время», написан как раз о людях. И мне кажется, что слушая эти песни, можно даже рисовать портреты тех людей, о которых поётся.

— Значит, вы переходите к бытовому описанию?

— Да, нет. Знаете, когда Набоков пишет о каком-то человеке, он не пишет его портрет, но ты очень хорошо знаешь, как выглядит тот герой.

— Ваши знакомые говорят, что вы практически не живёте в России, что у вас замечательный дом за границей, и там своя публика, и своя популярность, и ваша семья…

— Я просто какое-то время путешествовал по миру и во время этого путешествия останавливался и жил в разных странах по полгода, по году. Так я прожил в Лондоне, в Чикаго, в Лос-Анджелесе. Потом я приехал в Петербург, и год назад в Петербург приехала Ира и со всем своим красноречием объяснила, что нужно переезжать в Москву. Я никогда не мог себе представить, что можно жить в Москве. Но сейчас я уже верю в то, что мне это полезно. Причём Москва очень изменилась за последнее время, и мне сейчас там очень комфортно. Так что я живу в России, я живу счастливо.

— Как же вы жили в Лондоне и в Чикаго по полгода? Чем вы зарабатывали на жизнь?

— Вам это может показаться невероятным, но тогда мои пластинки продавались в России так успешно, что я довольно безбедно жил на деньги от их продажи.

— То есть вы на свои деньги ездили в Америку и там жили?

— Это вообще моя позиция: всё делать на свои деньги. Я сам зарабатываю деньги и на них живу.

— Сколько вы ещё людей кормите на то, что зарабатываете?

— Да нельзя сказать, что я кого-то кормлю. Стараюсь быть полезным своим папе и маме, сестре, которые живут в Петербурге. Вот и всё.

— Какой из городов Америки вам ближе?

— Я обожаю Лос-Анджелес. Считаю, что это самый комфортабельный город в мире. Там всегда 35 градусов тепла — с мая по сентябрь. И там какие-то удивительно культурные, приветливые люди. Просто ощущение такого рая.

— В Чикаго не так тепло, как в Лос-Анджелесе, но вы и там пробыли полгода.

— В Чикаго тоже очень хорошо. Единственно, что его называют windy city — «ветреный город». И это действительно так: там невероятно жуткие ветра. В Чикаго я учился в Северо-Западном университете: изучал английскую и американскую поэзию и ещё брал курс продвинутой музыки в этом же университете.

— Зачем вам всё это? Для самосовершенствования или для карьеры?

— Прежде всего, это невероятно интересно. Вы не поверите, насколько интересно изучать поэзию и то, как можно сочинять музыку. Причём американское образование очень сильно отличается от русского. В России мы изучаем обычно историю предмета, всё, что когда-то было с этим предметом. В Америке, в этой музыкальной школе, ребята могут не знать, кто такой Моцарт. И когда им говорят «Моцарт», они обязательно спрашивают, из какой страны этот господин или из какого он штата. Не знать — это не позорно. Зато они изучают то, какой музыка может быть в будущем. И мне кажется, это ценно. Мы изобретали музыку на пустом месте — невероятно, какие возможности открываются перед тобой.

— Насколько я понимаю, Америка — это край больших искушений. Почему вы там не заделались хиппи или не примкнули ещё к какому-нибудь молодёжному движению? Или просто не познакомились с прелестной негритянкой и не стали с ней совместно жить?

— Дело в том, что Лос-Анджелес как раз является центром всех духовных учений. Там очень много людей, занимающихся йогой и прочими движениями. Я с удовольствием во всё это вникал. Но Америка не является страной любви. Это страна работы. Там прекрасно работать. Я сочинил там свои самые лучшие песни. У меня была квартира с французским окном прямо на океан. И сие было потрясающе красиво! Но если ты хочешь жить полноценной жизнью, в смысле мужчина-женщина, выбор, безусловно, падёт на Россию. Хотя, честно говоря, я не верю в узы брачного союза.

— Как вам показалась Россия после длительного отсутствия?

— Пожив и в Петербурге, и в Москве, я, как и многие россияне, за последние десять лет своими глазами увидел и коммунизм, и нэп, и капитализм. Это самая интересная страна на сегодняшний день. Нигде в мире столько опыта за десять лет приобрести невозможно.

— Говорят, что вы увлекаетесь оккультными науками?

— Я многим увлекаюсь. И, конечно, читаю всё самое интересное, написанное продвинутыми или святыми людьми. Люблю читать о жизни святых.

— Видимо, это не случайно? У большинства ваших текстов существует философский уклон, да и вы сами производите впечатление человека, будто бы оторвавшегося от нашей реальности и погрузившегося в какие-то иные миры.

— Я на самом деле совершенно спокойно отношусь к своей скромной личности. Скромно живу в своей маленькой квартирке и скромно пишу свои песни. Не более того. И рад этому положению вещей.

— А что вам приносит особую радость?

— Ничего лучше, чем писать песню, которая красивее прошлой, самой красивой, я, честно говоря, не знаю.

— А тортик? А селёдочка?

— Нет, на втором месте идёт, наверное, водка с огурцами (смеётся).

— Чего вы мечтаете достичь в этой жизни?

— Вообще-то, знаю, насколько комфортно и красиво жить, сочиняя песни. Я в принципе не мечтаю. Потому что то, о чём мечтаю, оно всегда со мной. Я с удовольствием встаю утром и после кофе и ванны пишу песню. Примерно два раза в неделю я пишу песню. И это невероятно прекрасно. И не знаю, о чём ещё можно мечтать в таком состоянии.

— Это и есть счастье?

— В общем-то я абсолютно счастлив.

— А ведь многие, наоборот, пишут песни только в несчастье.

— Я тоже раньше писал в несчастье.

— Ну, честно говоря, вы никак не похожи на человека, который испытывал лишения.

— Мне очень повезло в жизни: я пока ещё не терял близких мне людей. А трудности, в общем-то, были. Я служил в самой плохой армии в мире. Потом, приехав в Петербург, два года жил, не имея даже талонов на питание.

— Где вы служили?

— Я служил в Устинове. В военно-строительных войсках.

— Стройбат?

— Это чуть-чуть хуже, чем стройбат. Так что неприятности есть у любого русского, который любит быструю езду (смеётся).

— После такой военной подготовки тема милитаризма, войны, наверное, должна была оставить след в вашем творчестве?

— В моём творчестве эта тема не присутствует. Но я знаю, что война — это необходимое зло, которое, к сожалению, существует в мире. И только рад тому, что сейчас в войне не участвуют русские солдаты. И ещё рад, что война из завоевания территории перешла, в общем-то, в погоню за диктаторами. Мне кажется, это зло все-таки меньшее.

Юлия Зайцева
Телеграф
21.11.2003